Главная     Мои университеты     Список курса     Фотоальбом     Контакты

Наседкин Андрей

Война забрала его не в пыльном афганском окопе и не в «зеленке» во время атаки на душманский кишлак, а дома, в ванной комнате, под звуки «Дип Перпл» и аромат одеколона...

Человек давно ушел из жизни, но мы, его однокурсники, продолжаем помнить его. Извлекаем из памяти мелкие детали: жесты, слова, поступки. Теперь мы взрослые, многого добились. Наши дети уже в том возрасте, в каком мы были тогда. А мы вспоминаем человека, который не доучился с нами до выпускного...

Андрей Костин стал писателем. Его первые остросюжетные рассказы появились в середине восьмидесятых в журналах «Техника-молодежи», «Уральский следопыт», «Литературная учеба». Повести и рассказы публиковались в сборниках лучших произведений и выходили отдельными книгами, переводились за границей. По одной из его повестей сняли фильм «Дуплет» на Рижской киностудии...

Андрей написал мне: «Мы с Сэдом не были друзьями, просто однокурсниками. Но когда меня спрашивают, с кем я учился, я вспоминаю, конечно, Сэда, умного и светлого парня. Сэд был очень талантливым, особенно в рисовании. На скучных лекциях мы развлекались, пересылая друг другу смешные рисунки. Я-то рисую плохо, но каждый его рисунок вызывал у меня смех. У меня долго хранился его рисунок: бритоголовый мужчина с тремя складками на затылке читает журнал «Здоровье», оттопырив резинку на штанах, будто проверяет, всё ли в порядке.

Помню, как-то мы поссорились с ним в туалете первого этажа. Оба были пьяны. Сэд сказал: «Смотри, у меня есть оружие. Им можно завалить белого медведя». «Какое оружие?» — спросил я. «Электробритва, — ответил он. — Быстро бреешь медведя наголо, чтобы он ничего не понял, и оставляешь замерзать на холоде». Я смеялся до колик в животе.

Последняя наша встреча была летом. Вечерело, и вдруг я увидел Сэда у памятника. Я знал, что он служил в Афганистане, а тут он стоял передо мной. Подошли, обнялись. У него был шрам на лбу. Я спросил: «Бандитская пуля?» Он рассмеялся: «Нет, я упал с табуретки. В Афганистане часто падают с табуреток».

Дмитрий Лиханов после университета работал в журналах «Советская Россия», «Огонек», «Совершенно секретно». Написал несколько публицистических и художественных книг. Сейчас он владелец журнала «Няня» и издательского дома «Карл Гиберт»: «Все его звали просто Сэдом — даже жена и друзья. Так было модно и короче. Но на самом деле его звали Андрей Наседкин — наш однокурсник, хулиган и хохмач».

Помнится, Наседкин стал Сэдом уже в первую студенческую осень, когда университетское начальство послало нас осенью помогать подшефным хозяйствам убирать урожай. Два с лишним месяца мы месили сапогами вслед за трактором бесплодную, фригидную землю, грузили уже мороженую, годную разве что на корм скоту картошку, а вечерами – грязные и обессиленные возвращались в фанерные бараки ближайшего пионерлагеря. И вдруг, когда, казалось бы, никакая сила не способна уже воскресить в тебе радость жизни, слышалась хриплая песенка Сэда. Песенка про Монтану. Андрей на третьем курсе, кажется, без видимых на то причин рванул в Афганистан. Не журналистом, конечно, а солдатом ВДВ. Помню его объяснения на этот счет в курилке первого этажа. Их смысл сводился к презрению существующего истэблишмента и всех нас - будущих международников, как составляющей его части. Никто не понял тогда Сэда»... Имя Татьяны Герасимовой хорошо известно на Украине. Особенно в Одессе. Она работала в городской и областной газетах. Теперь редактор отраслевого журнала, член правления журналистской организации: «Мне Сэд вначале казался легкомысленным московским повесой. Золотая молодежь, маменькин сыночек. На картошке вместо работы напропалую целовался на грядке с Таней Визбор. Однажды вдруг увидел у меня в руках книжку Гессе, попросил почитать. Тогда подумала, что не такой уж он пустой. А потом было какое-то заседание, по-моему, комсомольского бюро курса. Разбирали безобразное поведение Сэда и Мнацаканова во время выезда курса в колхоз. Там они оба надрались до чертиков, за что их хотели погнать из комсомола и с факультета. Сергея отстоял отец, а за Сэда, по-моему, просто некому было слово замолвить. А может, он и не хотел этого, не знаю. Вот после этого, а может, чуть позднее, он и ушел в Афган». Главный редактор издательства «Эгмонт Россия Лтд» Елена Милютенко не только редактирует серию «Кошмары истории», но также занимается художественными переводами с английского языка: «Сэд попал в Афган не “без видимых причин” и не отправлялся туда добровольно, а был отчислен за хвосты, если мне не изменяет память, по китайскому. Китайская группа международников распалась, а обучение журналистов китайскому было признано ошибкой, и больше этот эксперимент не повторяли. Отчисление означало армию, как, впрочем, и сейчас. Ксюша Полонская рассказывала, что мама Сэда ходила в военкомат и просила, чтобы его отправили служить за границу, и военком сказал ей: “Будет вам заграница»... Дмитрий Лиханов: «Кажется, на втором курсе Сэд жил с Оксаной Полонской. Потом они поженились. Потом развелись. Оксана мне говорила, что Сэд подсел на наркотики… В 88-м или в 89-м году наша однокурсница Марина Казнадзей, уехавшая за границу, прислала Оксане рассказы Сэда, опубликованные в эмигрантском журнале «Посев». Эти рассказы со слов Сэда записала его соседка по квартире, Татьяна Ивницкая. Оксана передала их мне. Ныне покойный Юлиан Семёнов пригласил меня в газету «Совершенно секретно», когда готовился к выходу её самый первый номер,.С ксерокопией этих рассказов я пришел к Юлиану и рассказал ему о том, что написал это мой однокурсник, что рассказы об Афгане, достаточно жесткие, что их хорошо бы опубликовать»...

Помнится, Наседкин стал Сэдом ещё в первую студенческую осень. Тогда университетское начальство послало нас помогать подшефным хозяйствам убирать урожай. Мы два с лишним месяца месили сапогами бесплодную землю, грузили уже подмороженную картошку, годную разве что на корм скоту, а вечерами возвращались в фанерные бараки ближайшего пионерлагеря.

И вдруг, когда казалось, что радость жизни уже не вернётся, слышалась хриплая песенка про Монтану.

Андрей на третьем курсе, без видимых причин, рванул в Афганистан. Не журналистом, а солдатом ВДВ. Помню, как он объяснял это в курилке: «Презираю существующий истэблишмент и вас – будущих международников». Никто тогда не понял его.

Имя Татьяны Герасимовой хорошо известно в Одессе. Она работала в городских и областных газетах, а теперь редактирует отраслевой журнал и входит в правление журналистской организации.

Сначала Сэд казался ей легкомысленным московским повесой, золотой молодёжью, маменькиным сынком. На картошке он напропалую целовался с Таней Визбор, вместо работы. Однажды он увидел у неё книжку Гессе и попросил почитать. Тогда она подумала, что он не такой уж пустой.

Позже на курсе разбирали безобразное поведение Сэда и Мнацаканова во время выезда в колхоз. Они оба напились до чертиков, за что их хотели исключить из комсомола и выгнать с факультета. Сергея отстоял отец, а за Сэда некому было замолвить слово. Или он сам не хотел этого. После этого он и ушёл в Афганистан.

Главный редактор издательства «Эгмонт Россия Лтд» Елена Милютенко редактирует серию «Кошмары истории» и занимается художественными переводами с английского. Она рассказала, что Сэд попал в Афганистан не «без видимых причин», а был отчислен за неуспеваемость. Обучение журналистов китайскому языку признали ошибкой, и больше этот эксперимент не повторяли. Отчисление означало армию.

Оксана Полонская рассказывала, что мама Сэда ходила в военкомат и просила отправить его служить за границу. Военком сказал ей: «Будет вам заграница».

Дмитрий Лиханов вспоминает, что на втором курсе Сэд жил с Оксаной, потом они поженились, а потом развелись. Оксана говорила, что Сэд подсел на наркотики.

В 88-м или 89-м году Марина Казнадзей, уехавшая за границу, прислала Оксане рассказы Сэда, опубликованные в эмигрантском журнале «Посев». Эти рассказы записала его соседка по квартире Татьяна Ивницкая. Оксана передала их Дмитрию.

Юлиан Семёнов пригласил Дмитрия в газету «Совершенно секретно» для подготовки первого номера. Дмитрий пришёл к нему с ксерокопией рассказов и рассказал, что их написал его однокурсник, и что они достаточно жёсткие и их хорошо бы опубликовать.

Нас только что перебросили на фронт. Мы были уже обучены, но еще не участвовали в боях. Мы стояли в тени полуразрушенного здания, в расслабленных позах. Сержант Ляшко сидел на ящике из-под японского пива и грыз ногти.

Затем привели пленных. Их руки были связаны за спиной, и выглядели они жалко. Трудно было поверить, что эти молодые люди – наши враги. Все, кроме двух стариков, были ровесниками. Наш командир взвода появился неожиданно и объяснил, что такое противник и как с ним нужно поступать. Он говорил о контрреволюции и о том, что тылы нашей страны должны быть защищены.

Пленные стояли кучками, жались друг к другу, как воробьи. Особенно один из них привлек мое внимание. Он смотрел на меня и заискивающе улыбался.

Началась «пристрелка», своего рода экзамен. Их ставили по одному к стене здания без крыши, спиной к нам. Сержант выкрикивал фамилию, и названный выходил, чтобы выстрелить в того, кто стоял у стены. Я не знаю, что выражало мое лицо, но когда дошла очередь до меня, сержант перестал грызть ногти, улыбнулся и крикнул: «Ну, давай, "журналист"!» Я пошатнулся, внутри что-то оборвалось. Я вскинул автомат, но понял, что этого не может произойти. Я опустил оружие и вздохнул с облегчением.

Сержант Ляшко вернул меня к реальности: «Эй, "журналист"! Заснул, что ли?» Я снова поднял автомат. «Товарищ гвардии сержант Ляшко! Разрешите развязать ему руки!» – попросил я чужим, пересохшим голосом. «С ума сошел, "журналист"?! Выполняй приказ! Штыком! А ну!»

Нас долго учили убивать. Но я убил его только с шестого удара. Штык попадал под ребра, в грудную клетку, в ключицу. Ему было больно. Наверное, даже больнее, чем мне. Он остался лежать с широко раскрытыми глазами и приоткрытым ртом, из которого текла черная струйка крови.

«Плохо, очень плохо!» – заметил сержант. «А еще отличник!» «Ладно, утри сопли». Он крикнул следующему: «Красильников! Штыком!» Затем хитро подмигнул мне: «Учись, студент!»

У меня не было ни слез, ни рвоты. Я просто убил человека, который говорил мне по-английски: «Я тоже студент! Мне 21 год, ты видишь? Я тоже журналист. У меня есть мать! Хотя мне через шесть дней исполнится, если не убьют, двадцать два».

После университета Елена Шабалдина устроилась в музыкальную редакцию Центрального телевидения. Прошла через суровую школу администрирования на съемках различных программ. Была первым редактором «Программы А» и музыкальным редактором «Взгляда», «Матадора» и «Антропологии». Сняла несколько документальных фильмов о музыкантах, включая «Блюз в России», «Аквариум. Визит в Москву», «Снежный лев», «Навигатор» и «25-летие "Аквариума"».

Елена вспоминает: «В 1989 году, через два года после ухода Сэда, я работала над ночным монтажом очередного выпуска "Взгляда". Кто-то из команды принес свежий номер "Совершенно секретно". Открыв газету, я погрузилась в его рассказы с предисловием Димы Лиханова. А недавно группа "Крематорий" передала мне привет: в их альбоме "РОК-н-ROLL" есть песня "Орел" на стихи Сэда. Оказывается, его близкий друг Женя Давыдов сохранил этот текст:

"Моей души не понимая, Опять ушла ты от меня. И пусть теперь с тобою спит Собака злая, а не такой орел, как я..."

В начале песни звучит тема из оперы Рихарда Вагнера "Лоэнгрин", говорят, любимого композитора Сэда».

СЭД: «Я вижу дорогу. По ней движутся БМП с ужасающим ревом. Я – наводчик-оператор и стрелок. Мы все в красной пыли, мягкой, как пудра или мука. Перегоняем БМП из Кандагара. В первой машине едет Мишка, земляк. Я знаю его и его Ленку, скоро он станет отцом. Вдруг Мишкина машина взрывается. Мы резко тормозим. Я выскакиваю и бегу. Бегут Саймойлов, корреспондент, Дзюба и Толибердиев. Летуновский лежит на обочине с медленно расползающимся красно-бурым пятном на груди. Кто-то говорит "осколок". Его берет лихо заломлен, соломенного цвета чуб колышется. Ему скоро домой! Все вокруг медленно колышется.

Я бегу. Кто-то вытаскивает Мишку, он без ног. Он лежит на дороге в красной пыли, рядом что-то голубоватое и полупрозрачное в красной луже. Мишка смотрит по сторонам, ищет меня.

– Я здесь! Мишка, здесь, слышишь? – кричу я.

Понимаю, что Мишка жив, но, кажется, не слышит меня. Раздираю свой индивидуальный пакет и делаю ему укол. Ложусь рядом, вокруг стоят чьи-то ноги. Голубоватая куча рядом с Мишкой тоже покрыта пылью, становится разноцветной, что-то в ней шевелится. Мне страшно. Мишка шевелит губами, хочет что-то сказать. Прижимаюсь ухом к его рту:

– Володька! – слышу шепот издалека. – Стреляй в висок! Стреляй!

Понимаю всё и кричу:

– А-а-а!

Выстрела не слышу. Падаю на Мишку, выкрикиваю что-то, целясь во всех подряд. Вижу, как бесформенная куча шевелится. Слышу щелчок затвора фотоаппарата. Кто-то выбивает у меня автомат. Потом не помню. Было очень жарко. Я бил корреспондента, меня оттаскивали. Даже Дзюбе въехал в челюсть. Истерика иногда случается. Через день сопровождал Мишку в Электросталь, где его ждали мать, Ленка и новорожденный сын.

Врал матери и Ленке, напился, плакал и врал, боясь остановиться. Про бой, душманов, расцентрованные пули, взрывные волны, осколки и ночные прыжки. Про Мишкин подвиг. Потому что так надо».

Татьяна Герасимова: «Много лет назад соседка принесла "Совершенно секретно" с рассказами Андрея Наседкина, известного как Сэд. Несколько ночей не спала. Там – душа Андрея. Поняла, почему он больше не вернулся в журналистику после Афганистана. Семь лет назад шеф поручил написать на первую полосу про день журналиста. Думала, что написать. Слова правильные, но пустые. Написала про Сэда – "Жизнь и смерть как информационный повод". Шеф впервые похвалил меня.

Перечитывая рассказы Сэда, подумала, что моей старшей дочери тоже 22 года исполнится. Она еще ребенок, хотя летом защищает диплом. Не дай бог ей или другим детям таких испытаний. В годовщину вывода войск всегда пью рюмку за упокой души Сэда. Хотя по жизни не пью».

Двадцать лет после университета Маргарита Попова работала в «действующей армии», от «Ленинского знамени» до «Общей газеты», с перерывами на «Европу плюс» и третий канал телевидения. Издавала собственную газету «Русская линия». Сейчас пресс-секретарствует в Госдуме у бывшего министра сельского хозяйства РФ Семенова.

«Насколько знаю со слов Оксаны Полонской, у Сэда не было рукописей и записанных рассказов. Это пересказ воспоминаний его подруги. Последние годы жизни после Афгана были ужасными, как любая психическая болезнь. Подробности лучше не трогать. Его сломала система, которая врала. Он был поэтом в душе. В Афган рванул, потому что не мог найти точку опоры в обществе. Возможно, её не было в нем самом. Он был нонконформистом. После армии часто болтали в сквере. Воспоминания сопровождались ссылками на "дурь" и "траву", но тогда я не понимала, что он давно подсел. На курсе и в нашем поколении было много поэтов-оборванцев, не желавших приспосабливаться к миру. Почти все они обречены на роль неудачников с точки зрения мелкого буржуа. Но кто знает, как надо жить?»

СЭД: «– Мишка, давай курнем? Ну пару раз пыхнем? – предложил я. Меня начинало знобить. Мишка молча кивнул. Я знаю, что нельзя, но провоцирую его. Несколько раз затянулся и "сломал косяк". Потом начал высыхать и согреваться. Здоровье поправил, но противно. Нервный я, чувствительный. "Журналист". Меня так прозвали, и это прилипло. Закрыл глаза и постарался расслабиться».

Дмитрий Лиханов: «На публикацию рассказов Сэда в "Совершенно секретно" пришло письмо от женщины из Москвы, которая рассказала, что жила с ним несколько лет и недавно он покончил с собой. Война сломила его не в афганском окопе, а в ванной под музыку "Дип Перпл" и запах одеколона. Не скажешь, что он погиб геройски. Но смерть его честная. Похоронили в Дедовске рядом с отцом».

Афганская война сломала могучую державу, а что говорить о двадцатилетних мальчишках, которых мы знали?