Наседкин Николай Николаевич

Биография

Родился в Забайкалье, рос в Хакасии. Служил в рядах Советской Армии. Окончил факультет журналистики Московского государственного университета (1982), Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А. М. Горького (1991).

Работал строителем, журналистом, редактором университетского издательства. В 1994 г. принят в Союз писателей России. С 2003 по 2013 г. возглавлял Тамбовское отделение Союза писателей России, был секретарём правления Союза писателей России. Создатель и главный редактор «Тамбовского альманаха» (2005–2012). В марте 2020 г. избран членом‑корреспондентом РАЕН (секция «Литература и пропаганда знаний»). Живёт и работает в Тамбове.

Творческий путь

- 1970 г.: публикация первого рассказа «Берёзка» в районной газете «Сельская правда» (Алтайский район Хакасской АО).
- 1989 г.: повесть «Стройбат» («Казарма») в сборнике «Молодая проза Черноземья» (Воронеж).
- 1993 г.: первая книга «Осада» (издательство «Голос», Москва).

Одно из ключевых произведений — роман «Алкаш» (2000), посвящённый жизни поэта Вадима Неустроева.

Литературоведение

Известен как автор «Достоевский: Энциклопедия» (2003), выдержавшей четыре издания в России и переведённой на сербский и польский языки. Труд охватывает произведения, героев и окружение Достоевского, содержит биографический очерк и развёрнутые статьи о персонажах.

Публикации

Произведения публиковались в журналах: «Наш современник», «Москва», «Нева», «Урал», «Подъём», «Южная звезда», «Российский колокол», «Журналист», «Наша молодёжь» и др.

Награды и премии

Премия и почётный диплом журнала «Смена» (1979).
Медаль и диплом Всероссийской премии «Хрустальная роза Виктора Розова» (2007).
Премия Международного конкурса драматургов «Евразия‑2004».
Диплом лауреата фестиваля «Любимовка‑2003».
Медаль «К 100‑летию М. А. Шолохова» (2005).
Премия Тамбовской области им. Е. А. Боротынского (2004).
Почётная грамота Тамбовской области (2018).
Медаль Министерства культуры РФ «Великий русский писатель Ф. М. Достоевский 1821–2021» (2021).

Основные произведения

Проза

«Осада». Рассказы и повести (1993, 1997).
«Криминал‑шоу». Романы и повести (1997).
«Алкаш». Роман (2000).
«Наша прекрасная страшная жизнь». Рассказы (2003).
«Меня любит Джулия Робертс». Виртуальный роман (2005; переведён на польский и издан в Канаде).
«Люпофь». Email‑роман (2006; издан в Канаде).
«Гуд бай, май…». Роман‑ностальжи (2010).
«Сладкий недуг». Романы‑love (2012).
«Рано иль поздно». Повести и рассказы (2012).
«Литлабиринты». Фрагменты судьбы (2018).

Нон‑фикшн

«От Державина до…». Очерк истории тамбовской литературы (1993).
«Литературные мушкетёры». Четыре портрета (1996).
Учебные пособия по «Преступлению и наказанию» Достоевского и
Учебные пособия по «Преступлению и наказанию» Достоевского и «Мёртвым душам» Гоголя (1997).
«Достоевский: портрет через авторский текст» (2001).
«Самоубийство Достоевского. Тема суицида в жизни и творчестве писателя» (2002).
«ДОСТОЕВСКИЙ. Энциклопедия» (2003; переиздания 2008, 2021; переводы на сербский и польский).
«Как исцелить душу и тело. Полезные советы знахаря» (под псевдонимом Белояр Иван, 2004).

Упоминания в литературе и справочниках

Дорожкина В. Т., Полякова Л. В. «Литературная жизнь Тамбовского края XVII–XXI веков» (2006).
Бушин В. «Энциклопедия „Достоевский“» // Русские писатели‑реалисты начала XXI века (2005).
Куклин В. «Роман о Золушке в штанах» // Русская трагедия глазами русских писателей (2005).
Тамбовская энциклопедия (2004).
Чупринин С. И. «Новая Россия: мир литературы» (2003) и «Русская литература сегодня» (2012).
Биобиблиографический указатель к 70‑летию Н. Н. Наседкина (2023).

Ссылки

- Персональный сайт Николая Наседкина
- Зеркало сайта писателя

***

Переписка

Январь 2003.

Миша, страшно рад, что ты жив и здрав!

А заволновался я даже не тогда, когда не дождался от тебя обещанных

экземпляров "Южной звезды" с моей повестью (а я не дождался!), а тогда когда

перестал получать рассылку новостей с твоего сайта, а затем и убедился, что

на твоих сайтах нет обновлений. Мало того, последний мэйл я получил от тебя

за 29 ноября 2002 г., и с тех пор на мои, по крайней мере, четыре послания ты

не ответил. Что тут прикажешь думать?!

Одним словом, жду от тебя более-менее разъясняющего письмеца и хотя бы

один экземпляр журнала.

Если у тебя неприятности с сильными мира сего (или конкурентами), то мы

с тобой в схожем положении: я нахожусь сейчас под судом в качестве

уголовного обвиняемого (спровоцировали и подставили!), к тому же меня

грозятся два человека избить, а один, бывший мент полковник, даже грозится

застрелить... Ничего, справил вот 50-летие скромно, но со вкусом, живу,

пишу, трепыхаюсь...

Будь! Николай НАСЕДКИН

niknas2000@mail.ru

http://www.niknas.by.ru

Октябрь 2003.

Миша, рад, что ты объявился (ты как будто из воды выныриваешь после долгого погружения!), что ты жив и здрав и противостоишь зарвавшимся хозяевам жизни. Если ты заглянешь ко мне на сайт, то на страничке "Новости" увидишь, что информация про энциклопедию "Достоевский" уже не нова: я в последнее время успел стать успешным (тьфу! тьфу!) драматургом (участник двух международных фестивалей!) и литературным "генералом" (писвождём!). Рад буду узнавать на твоём сайте новости о других. Сейчас отправлюсь к тебе в гости. Будь!

Николай НАСЕДКИН

niknas2000@mail.ru

http://www.niknas.by.ru

Октябрь 2003.

Миша, привет! Сообщаю краткие сведения о двух наших с тобой сокурсницах из моей 9-й группы.

1) Сумина Зина - живёт в настоящее время в Москве, работает зам. главного редактора газеты "Москвичка". Её е-мэйл: sumina2003@inbox.ru

2) Седова Нина - живёт тоже в Москве, работает на Общественном Российском Радио, ведёт две передачи: развлекательную "Аннушка" и спортивную. Есть только домашний телефон: 593-40-13

К слову: Зинаида может что-нибудь сообщить о судьбах Сергея Телепнёва, Виталия Каркешкина, Евгения Разина, Татьяны Шибаковой (Таня, насколько я знаю, живёт сейчас во Владимире)

Будь!

Николай НАСЕДКИН

niknas2000@mail.ru

http://www.niknas.by.ru

Январь 2006

М. Мельников:

Коля, сегодня я в другой комнате, вдруг раздался звонок по сотовому телефону. Этой мой брат Володя из станицы Григорополисской позвонил и сообщил, чтобы я быстрее включал 1-ю программу по телевизору, там тебя показывают. Я бросился к телеку. И увидел только концовку. Ты говорил о какой-то женщине, жене. А Лолита назвала тебя секс-символом. Мог бы ты пояснить, что там происходило?

Но одно я уяснил точно. Рекламу себе ты сделал великолепную

Н. Наседкин:

Миша, привет!

Чего это мы через Гостевую? Жаль, что ты не увидел сюжет полностью. Дело в том, что разговор шёл о моих любовных романах, которые вылились в книги, поэтому я и назвал три, в которых действительно реальные сюжеты. Ну, конечно, есть кой-чего и в повестях, рассказах, но я не стал мелочиться. Да к тому же всё время помнил, что это всё будут смотреть жена и любовницы - зачем их чересчур уж злить-раздражать?

К сожалению, мне не разрешили показать в кадре книги (мол, реклама), так что я уже после эфира подарил Лолите "Меня любит Джулия Робертс", а ассистентке Кате - "Алкаша".

У тебя всё, надеюсь, хоккей?

Будь!

***

Как я влюбился

(Из романа "Алкаш")

...Попасть из забайкальского глухоманного села в столицу империи да еще и в легендарный университетский мир — это была сказка, фантастика, пьяный материализовавшийся бред.

Поступал я на дурика. До этого дважды пытался я прорваться в Литературный институт. Один раз, еще до армии, послал туда на творческий конкурс тетрадочку своих детских опусов, не подозревая, что никто и никогда не станет там, в Москве, даже раскрывать ее — в комиссии ведь сплошь сидят близорукие да дальнозоркие патриархи Парнаса, для которых посильна только машинопись на белой мелованной бумаге и непременно через два интервала. Мне даже не ответили.

В другой раз и в последний, когда я уже работал в районной газете после дембеля и имел возможность отшлёпать свои сочинения на редакционной «Башкирии», я был на все сто уверен в успехе. В ожидании вызова на экзамены ходил по редакции и по селу с отрешённым поэтическим видом, отрастил волосы до плеч и культивировал под носом романтическую полоску усов. Когда я вынул из почтового ящика тощий конверт со штемпелем Литинститута, я быстро спрятал его под рубашку, прошагал в свою комнатушку-гроб, заперся от матери и сестры на задвижку и, ей-Богу, целый час сидел на кровати, бурно и взволнованно дыша. Мысли мелькали: всё теперь изменится… впереди — слава… в Москве жить буду…(Продолжение)

Наконец, когда сердце изныло и нервы устали вибрировать, я вспорол конверт и достал бумажку-бланк, где была от руки вписана моя фамилия, текст же чернел ксерокопично сухо: «По результатам творческого конкурса в Литературный институт им. А. М. Горького Вы не допущены к вступительным экзаменам. Рецензии и отзывы не высылаются, рукописи не возвращаются».

Вот и хорошо, что не возвращаются! Впрочем, есть еще второй экземпляр и черновики. У меня уже имелась даже настоящая поэма лирическая «Байкальские зори» и поэма-пародия на одного публичного поэта — «Панибратская АЭС», было много стихов о любви: «розы — морозы», «любить — убить», «тоска — ЦСКА»… Я просматривал их и рвал. В клочки. Я уничтожил всё до последней строки, а потом поплелся в пивнушку «Бабьи слезы», наглотался разливного отравного вермута и прокисшего пива до кадыка, весь вечер плакал, блевал и ругался и всё убеждал своих приятелей: стихов я больше не пишу — ша!..

Когда я протрезвел через пару дней, я здраво на больную голову подумал: поэт я, конечно, никакой — в этом убедить меня можно; но журналист я — не из последних. Еще со школы начал публиковаться в районке, теперь вот в штате: материалы всегда идут на ура, их хвалят-отмечают, приходят даже письма-отклики, что в нашей газете редкость из редкостей. Одним словом, вперед и с песней! Я решил поступать на журфак МГУ. Редактор газеты, мудрейший Владимир Михайлович, выдавая характеристику и направление, попытался осторожно умерить мой апломб: мол, Вадим, хотя бы в Иркутск попробуй, или в Томск. То же самое твердили мне и матушка, и друзья-приятели, но я закусил удила. Черт с ним, с паршивым зазнайским Литинститутом, но учиться я буду всё равно только в Москве.

И Судьба, видно, уважила мой напор, мою решимость. Я проскочил. Больше того, я сдал вступительные экзамены без троек, так что сразу обеспечил себе стипуху, без которой вряд ли выжил-выдержал бы первый год. Между прочим, меня особенно ошеломил экзамен по инязу. Я немецкий знал так же хорошо примерно, как попугай-какаду — язык человеческий. Когда я, багровый от натуги и смущения, бормотал-лаял двум кокетливым аспиранткам что-то «по-немецки», я с тоской думал: «Всё, на этом и — ауфвидерзеен!» Однако, милые аспиранточки пощебетали-посоветовались друг с дружкой и пропели мне дуэтом:

— Фи-и-ир!

Я, не веря своим ушам, схватил экзаменационный лист: точно — четверка. Я в пароксизме восторга чуть не кинулся целовать милых немочек. Уже потом я узнал: оказывается, многое решает собеседование и творческое конкурсное сочинение. Так что где-то в уголочке моего отметочного бегунка для экзаменаторов был нарисован-помечен некий условный значок: отнеситесь, мол, к этому абитуриенту из медвежьего угла поласковее. Что аспирантки-немочки и сделали, — дай им Бог хороших импортных мужей да побольше пфеннигов и марок!

Всё это я желал им заочно, но вслух, когда после экзамена чокался полнопенными кружками с такими же удачливыми сотоварищами-абитурами в пивном подвале «Ладья» на Пушкинской. Мы быстро обжили эту пивнушку в центре Москвы, где любил, говорят, бывать Сергей Есенин, и каждый экзамен обмывали здесь пивком из автоматов, портвейном из контрабандой пронесенных бутылок и заедали горячими аристократическими креветками. Всё это стоило тогда вполне разумно. А после «Ладьи» в тот посленемецкий вечер я пытался дать на Главпочтамте телеграмму дяде с тетей в Ворошиловград, но телеграфистка никак не могла уразуметь текст: «Ихь поступил ин Москау унифэрзитэт». Чуть в милицию не загремел.

Вот так я стал студентом славного Московского университета имени Михайлы Василича Ломоносова. И жизнь завертелась бешеной каруселью. Учеба, против ожиданий, оказалась не такой уж грызогранитной. Уже со второго семестра начал я получать повышенную стипендию, всего-то на червонец поболее, мелочь, казалось бы, а — приятно. Правда, приходилось поддалбливать тот же растреклятый дойч, маразматические истмат с диаматом, да совершенно нелогичную политэкономию капитализма. Но особенно нагонял тоску идиотский совершенно предмет под названием — основы научного коммунизма. Забегая вперед, скажу, что в университетском дипломе моем красуется всего один трояк и именно по этому олигофренному псевдонаучному коммунизму. Чем я, к слову, всегда и горжусь.

Все же остальные предметы проглатывались и усваивались, что называется, на бегу. А главный и важнейший предмет — «жизнь» — постигался и познавался, в основном, в стенах общаги. Признаюсь честно, и дома, в своем селе, я не был пай-мальчиком, но каковые нравы и порядки встретил я в ДАСе — это ни в реалистическом повествовании сказать, ни шариковой ручкой описать. Две громадные 16-этажные панельные книги, соединенные в архитектурную дилогию стеклянной перемычкой, были напичканы любовными историями погуще, чем восемь томов «Тысячи и одной ночи». По меткому определению старого циника Лазаря Наумыча из райвендиспансера, аббревиатура ДАС расшифровывалась не как Дом аспиранта и стажера, а как — Дом активного секса. И действительно, студенты, аспиранты и стажеры не только и не столько учились, сколько пили, веселились и сношались-трахались. Не все, конечно, но — многие.

Попал, как говорится, в эту компанию и я.

Нас, первокурсников, нашпиговали по пять особей в комнату. Судьба соединила меня в комнате № 1328 с Сашей из Краснодара, Пашей из Риги, Аркашей из Дудинки и Лёней-туляком. Не буду афишировать их фамилии — это мне уже терять нечего, да и жить-то, может, осталось…

Так вот, сошлись мы впятером и начали жить-поживать в угловой комнате почти на самой верхотуре первого корпуса ДАСа. Из окон нашей обители хорошо просматривался высотный же дом по соседству, в котором проживала мать Владимира Семеновича Высоцкого и к которой, говорят, он нередко заглядывал. Так что вполне вероятно по дороге из ДАСа в торговый центр «Черёмушки» я мог в любой момент столкнуться на тротуаре нос к носу с самим Высоцким. Кстати же, и «Черёмушки», и наш ДАС играли свои роли в невероятно популярном фильме Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром». И мы, сопливые провинциалы, в первые дни студенческой жизни просто обалдели, попав из захолустной грязи в столичные князи, из серой обыденности на праздник жизни, так похожий на кино.

А юность праздника жаждет агрессивно. Правда, многое зависит и от характера. Уже с первой — на новоселье — пьянки мы в общем и целом определились-распределились: кто у нас есть кто, а потом это и подтвердилось общежитским житьём-бытьём. Например, быстро выяснилось, что я и длиннющий, как Петр Первый, Аркаша-северянин — оба мы не дураки выпить. Саша с Павлом алкали более умеренно и никогда не опохмелялись, а вчерашний школьник и золотой медалист херувим Лёнечка — вообще с трудом заталкивал в свой организм рюмашку малую вина по самой праздничной необходимости.

На звание донжуанов, селадонов, ловеласов, а попросту говоря — блядунов, претендовали практически мы с Сашей, теоретически — тот же Аркадий со своими гусарскими усами, а русский прибалт Паша и туляк Лёня, напротив, всё еще верили в настоящую и разъединственную Любовь с большой буквы, ожидали только ее. Теоретизм пылкого Аркаши объяснялся его затянувшимся девством. Наш же с Александром практицизм по части дам-с объяснялся и того прозаичнее: были мы постарше остальных, кое-что в жизни уже повидали, на любовном фронте пороху понюхали, как бы чуток душами и подустали, в любви разочаровались — так нам, по крайней мере, мнилось и казалось.

Добавлю для полноты картины, что ДАС был переполнен студентками, стажёрками и аспирантками на любой вкус, а в комнатах стояли почему-то полутораспальные кровати, вполне вмещающие пару юных, не раскормленных еще тел. К тому же, комната наша, как и все другие в общаге, имела нишу-закуток и два громоздких шкафа — книжный и платяной, — так что легко превращалась в многоугольную квартиру: то есть, разгораживалась на два, три и более жилых угла. Плюс ко всему, имелась ванная, пусть и совмещенная с нужником, но всё равно — весьма удобное место для экстренных объяснений в любви.

В любви чувственной и пылкой.

2
Уже на красный день 7-е ноября случилась в комнате № 1328 настоящая оргия в духе римских ночей периода упадка. Лёнечка укатил на праздники домой, в свою самоварную Тулу. Всё еще несмелый с женщинами Аркаша отправился в гости к дальней старой родственнице в Медведково. А у нас сложилась-склеилась горячая веселая компания из трех пар: Паша всё же решил испытать себя, попробовать на вкус страшное, но притягательное слово — «разврат».

Пытаясь хотя бы формально соблюсти известное правило-поговорку о несовместимости места проживания с воровством, мы пригласили в гости не наших журналисточек, а — психичек, то есть студенток с факультета психологии. Разделились так: Саша своими сально блестевшими глазами кавказского сластолюбца сразу углядел такой же фанатично-похотливый блеск в узких очах Фаины с мальчишеской, цвета воронова крыла прической; я положил глаз на хрупкую субтильную Любу с маленьким вздёрнутым носиком и голубыми глазищами на пол-лица; смущенному бородатому Паше досталась пухлявая грудасто-губастая Лизавета, которая сразу повисла у него на плече и начала пожирать бедного Пашу своими коровьими, с поволокой жадными очами.

На столе — чего только не было. Икры паюсной не было, сервелата не было, коньяка тоже не было. Зато двумя мощными ручьями лились вино чернильно-портвейное и водка, возбуждали наш студенческий аппетит кильки в томате, плавленые сырки, колбаса докторская и солянка из кислой капусты баночная. Впрочем, разве это главное на празднике — закусь? Да нет, конечно! Нашлась у нас гитара-шестиструнка, имелась и вертушка — не «Шарп», конечно, но зато хорошо пошарпанная, работящая. С десяток заезженных моднячих дисков — чем не фонотека? И — самое главное — была у нас неизбывная еще юность и жажда праздника, кипела-булькала в организмах страстная подогретая энергия.

Уже через час после начала застолья сигаретный дым и дым веселья в комнате 1328 клубились не хуже, чем дым пороховой на Бородинском поле, судя по фильму Бондарчука. Отплясывали так, что шкафы подскакивали. А потом, после очередного тоста в честь «великой» и «октябрьской», которая дала нам всё, о чём можно только мечтать, Саша взял в руки гитару и запел дореволюционный мещанский романс:

— Были когда-то и мы рысаками

И кучеров мы имели лихих…

Что и говорить: пел Саша не по-комсомольски — чувственно и сладко. Всем на радость, а мне еще и на зависть — я совершенно лишен слуха и голоса. У меня до того отвратительный примитивный слух, что, например, из классики я воспринимаю только самую простую и понятную музыку — Чайковского, Бетховена, Штрауса, Свиридова… Впрочем, без шуток, в тот вечер меня крепенько корябнуло по сердцу и не только по нему, когда моя Любовь, которую я уже успел во время танго вкусно поцеловать пару раз, предательски забыв про меня, впилась глазищами восторженно в нашего барда и, шевеля сладкими губами-вишенками, подхватывала-впитывала романс с его сочных губ.

Увы мне, увы! Пришлось тут же совершать обмен. Еще, хвала аллаху, восточная Фаина довольно равнодушно отнеслась к певческому таланту Сашки и не менее индифферентно восприняла рокировку ухажёров. Я, разумеется, поначалу надулся, как мышь на крупу, принялся кукситься и портить всем настроение, но тосты следовали за тостами: пили и в честь московского университета, и в честь славного ленинского комсомола, и в честь лично Леонида Ильича, и отдельно в честь его бровей, и, уж разумеется, — в честь милых дам-с. Так что грусть-обида моя быстро растворилась, не успев толком выкристаллизоваться. Зато, согласно теории Стендаля, началась бурная кристаллизация любви — да простит мне французский классик этот в данном случае эвфемизм. Моя Фаина во время танцев так плотно прилипала ко мне и так яростно впивалась в мои губы, что я уже горел, я пылал и таял. А когда, в очередной присед за стол, проворница, задрав чуть не до пупка юбчонку, вскарабкалась ко мне на колени и недвусмысленно заёрзала-завертелась на мне юлой, я потерял сознание и сам толком не заметил, как очутился со своей пылкой дульцинеей в ванной. И что же принялась она, кудесница, там вытворять!..

Когда мы через полчаса появились вновь на публике, я поначалу глаз не поднимал, но вскорости заметил, что и дела никому до меня нет. Я встряхнулся и окунулся в этот шабаш весь и целиком. У Саши с Любашей дела тоже более-менее продвигались: они уже целовались во время танцев при всех и не отрывали глаз друг от друга. Я отметил, впрочем, что Сашок, вопреки своей натуре и росказням-воспоминаниям о былых победах, держится довольно скромно, рукам волю не дает. У третьей же нашей парочки инициатива заметно принадлежала леди: темпераментная, несмотря на комплекцию, Лизавета по закону всех лядей не стала дожидаться милостей от ухажёра, захватила его в плотный обруч-плен своих мощных объятий, принялась зацеловывать его и тормошить. Бедолага Паша тоскливо-предгибельно поглядывал на нас с Александром, багровел, обречено отдувался, как тритон, и глотал для куражу ненавистную водку.

Дальнейшее вспоминается отрывочно, фрагментами. Вроде бы Саша с Любой оставались домохозяйничать, а мы вчетвером спускались в зимний сад на дискотеку. Потом уже мы с Фаиной оказались вдруг в комнате одни и весело принялись вытворять всякие маркиздесадовские штучки-дрючки. Помню еще, как мы с Александром уговаривали Пашу быть посмелее, полюбить наконец Лизавету по-мужски — просто и без всяких финтифлюшек. Мы даже запихивали Павла в комнату, где в темноте затаилась в засаде пылающая Лизавета…

Наутро возвратившийся из гостей Аркаша ввалился в незапертую дверь и застал следующую картину: на подушках трех кроватей за шкафами и в нише посапывали сладко по две головы, посреди комнаты поражал живописностью разоренный стол, и воздух комнаты еще, казалось, струился миазмами вожделения и флюидами любви. Аркаша чуть слюни не пустил. Девчонки особо не взволновались, узрев со сна незнакомого и лишнего человека. Впрочем, его тут же, снабдив тугриками, снарядили в магазин за лекарством. Любовь любовью, а головы у всех гудели набатно и требовали продолжения праздника. Тем паче, 8-е ноября тоже красный день — спасибо партии и советскому правительству.

И когда возбуждённый Аркадий возвернулся с полной звякающей сумкой, кутёж вспыхнул с новой силой. Аркаша, быстро опохмелившись, задёргал меня за рукав: мол, сказать чё-то надо. Мы с ним вышли в коридор, и Аркадий бурно зашептал:

— Вадим, друг, умру, ей-Богу! Дайте мне хоть поглядеть!

— Да чего поглядеть-то? — не соображал я угарными еще мозгами.

— Ну, как вы будете!.. Я в шкаф незаметно заберусь — там дырочка есть… А?

Я представил, как двухметровый Аркаша будет, скрючившись, торчать в шкафу, выглядывая в дырочку постельные сцены, и чуть не подавился хохотом. Аркаша, не обижаясь, с мольбой смотрел на меня, облизывая губы. Я хлопнул страдальца по плечу:

— Не надо, Аркаш, унижаться перед бабами! Зачем тебе дурацкая роль зрителя, а? Готовься, сегодня ты станешь не мальчиком, но мужем.

— Как так? — уже заранее, по привычке, заробел Аркаша. — Что ты! Не надо!

— Надо, брат, надо, — твердо произнес я. — Когда-нибудь же надо, а?

— А с кем? — уже перебарывая свой хронический трепет, оживился Аркадий.

— Сейчас я вас поближе познакомлю — не дрейфь, — и я уверенно втолкнул Аркашу в задымленный вертеп.

Дело в том, что Паша, улучив утром минуту, потерянно признался мне о своем ночном фиаско: увы, он не оправдал пылких вожделений Лизаветы, закомплексовал напрочь.

— Черт его знает, — бормотал Паша, нервно жуя сигарету, — у меня всё получалось с Олей, моей соседкой дома… А тут — хоть домкрат тащи… Может, я больной, а?

— Да брось ты! — поддержал я дух в товарище. — Не бери в голову. Просто твоя соседка Оля тебе, видно, нравилась, а эта леди не очень — а?

— Да, да! — обрадовался Паша. — Меня даже тошнит от неё…

Так что когда я подсадил к заскучавшей квёлой Лизавете нашего усатого гренадера, она тут же воспряла из пепла и принялась пунцового Аркашу обмусоливать да ощупывать. Повеселевший от свободы Паша, в свою очередь, раздухарился, взялся отплясывать с жаром и травить солёные анекдоты. А уж что творилось с Аркашей, когда, спустя пару часов, он действительно познал, наконец, сладость плотского греха — и описывать не стоит.

Праздник удался.

И сколько подобных праздников случилось-выпало — теперь уже и не вспомнить. Тем более, поводов собрать теплую компанию за накрытым не по-будничному столом хватало в избытке. За Великим Октябрем следовал День Советской Конституции, а там и Новый год, потом День Советской Армии и Военно-Морского Флота, Международный женский день, День советской космонавтики, Первомайский праздник солидарности трудящихся, День советской правдивой печати, День советского достоверного радио, День убедительной Победы… Да к тому ж, случались каждый год у каждого из нас дни рождения. А конец зимней или летней сессии — разве слабый повод? Так что — наливай и пей!

Выпадали и вовсе внеплановые события-поводы: например — очередной съезд КПСС. Нет, уж по этому случаю мы бы и не додумались устроить застолье, однако ж, на съезд приехал делегатом старший брат Павла, парторг воинской части, и заглянул к нам на огонек. Уже чокнувшись пару раз за встречу и знакомство, расслабившись, Пашин брат-майор рассказал, как поразила его собственная реакция в самый торжественный момент съезда.

— Знаете, ребята, я, как и все мы — циник, но когда в зал вошел Брежнев и все вскочили, вскочил вдруг и я. Больше того, рукоплескал от сердца, от души, и даже слезы на глазах проступили… Вот ведь психоз какой!

Да-а-а, психозу в те брежние застольные времена хватало. И — цинизма. Впрочем, жизнь брала своё и шла своим чередом.

Мы еще умели радоваться жизни.

3
Первым женился циник Сашка.

Женился на Любе. С того разгульного седьмоноябрьского дня они уже не расставались и хотя порой ссорились, но непременно мирились и в конце концов на втором уже курсе сыграли свадьбу. Я был свидетелем со стороны жениха, мед-пиво пил — по усам текло и в рот изрядно попало.

Следующим, спустя полгода, на удивление всем оженился наш кудрявый Лёнечка. Полтора года он сидел на лекциях и семинарах с такой же школьницей-медалисткой, видел в ней товарища по учебе, спарринг-партнера в период сессий и вдруг заметил, что при соприкосновении с подругой-отличницей даже чуть-чуть локотками его бьет током и бросает в жар. А когда они случайно однажды поцеловались, то тут-то всё и выяснилось-разрешилось. Поженились голубки. Я снова играл роль шафера — такова уж моя планида.

А уже на четвертом курсе, когда мы обитали в трехместной каюте, пришел черед и Паши. Он женился на… моей невесте. Да-да! Дело в том что на новогоднее застолье одна из наших, дасовских, девчонок пригласила в общагу свою землячку, эту самую Тоню-лимитчицу, сильно мечтавшую с серьезными, как говорится, намерениями познакомиться со студентом-журналистом. Ей заочно порекомендовали меня: как самого старшего среди сотоварищей, самого (чего уж скрывать!) талантливого и очень даже галантного кавалера — был, был когда-то порох в пороховницах! Меня тоже предупредили, и с первых же минут знакомства с симпатичной большеглазой Тоней я принялся старательно строить куры. Дело продвигалось по сценарию: мы сидели за столом рядышком, бедро в бедро, рука моя уже как бы ненароком потерялась-позабылась на плече гостьи, мы уже чокнулись на брудершафт и — еще жеманно — поцеловались…

И вот тут меня подвела близорукость: очков тогда я еще не носил и в полумраке сел в большущую лужу. Я принялся вязать из словес очередной поэтический комплимент своей даме и ввернул нечто про наш с нею родственный объединяющий цвет глаз — карий. И — всё. Некий таинственный тумблер щелкнул, контакт оборвался, Тонечка, еще за секунду до того внимавшая каждому моему слову, вдруг потухла, отодвинулась, стерла ласковую улыбку с губ. Я на свою беду (или счастье — неисповедимы пути Твои, Господи!) не сразу это заметил, отвлекся, пошел отплясывать в пылу веселья с другой подругой, а когда спохватился, Тони и след простыл. А ее землячка меня пожурила: ох ты, мол, и ухажер, мать твою! Не разглядел, что у невесты будущей глаза редко-зеленые, изумрудные — чем она гордится до чрезвычайности. Будешь в следующий раз исправлять-замазывать свою оплошку…

Но ничего мне замазывать не пришлось, да и, признаться, не хотелось: что-то я до свадьбы-женитьбы вроде как бы еще и не дозрел. Зато Судьба Паши-рижанина встрепенулась, ухватила вожжи событий в свои руки. Недасовская скромная дивчина глянулась моему другу с первого взгляда. Когда через пару недель Тонина землячка заглянула к нам в комнату и начала тянуть меня в гости к Тоне на старый Новый год — исправлять оплошку, а я взялся кочевряжиться и отнекиваться, Паша пошел ва-банк и предложил себя в качестве сопровождающего. День этот всё и определил.

Как сам Паша потом живописал в подробностях, он бы не решился ни на какие шаги-объяснения, если бы не совершенно дикий случай. Тоня в своем Теплом Стане, в своей общаговской комнате-секции встретила гостей одетая еще по-домашнему — в халате. И потом, когда праздничный стол был оформлен, она скрылась в ванную — переодеться. А Паше, уже пьяному без вина и плохо соображающему, приспичило позарез в туалет по малой нужде — в той цивилизованной общаге лимитчиков санузел был раздельным. Он прошел в коридорчик, запутался и по ошибке торкнулся в дверь ванной. Двери отверзлись, и Паша превратился в соляной столб — вмиг окаменел и покрылся соленым потом: хозяйка в одних беленьких трусиках, тоже окаменев, смотрела на него зелеными глазищами, демонстрируя свои прелести во всей неприкрытой красе. А грудь у Тони — это я еще в новогодний вечер углядел под блузкой — имелась, так сказать, в достаточном количестве. Павлу было чего лицезреть, вернее — персизреть.

В это прекрасное мгновение, которое остановилось, пока недогадливая (или чересчур по-женски догадливая) Тоня не прикрыла свои алые девичьи сосцы, Паша и обезумел окончательно. Немудрено, что буквально через три месяца они с Тоней сочетались законным браком, сняли комнату и принялись плодиться и размножаться. Я, само собой, на свадьбе был свидетелем очередного чужого счастья.

Мы с Аркашей остались на пятом курсе в трехместке вдвоем — Паша превратился в «мертвую душу». Кстати, совсем недавно узнал я про то, как нынешние, времен перестройки, дасовские мертвые души сдают своё общежитское место, причем за валюту — койко-место стоит 80-100 баксов. Вот, уж действительно, — o tempora, o mores!

Тогда же, в начале 1980-х, про паршивые девяностокопеечные доллары и мыслей ни у кого из нас не возникало, так что остались мы с Аркашей на трех койках в комнате вдвоем.

Последние могикане.